В АГУ определили ядро будущего теста на адыгейском языке для операций на мозге

Фото: архив Даны Химишевой

Лаборатория экспериментальной лингвистики Адыгейского государственного университета, созданная в рамках программы «Приоритет», совместно с Центром языка и мозга Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» завершила сбор данных и их анализ в рамках исследовательского этапа создания теста для интраоперационного картирования речи на адыгейском языке. Инструмент предназначен для использования во время нейрохирургических операций на головном мозге с пробуждением пациента, что позволяет минимизировать риски нарушений речевых функций.

Интраоперационное картирование речи позволяет нейрохирургам в режиме реального времени определять участки мозга, критически важные для языковых способностей, и сохранять их при иссечении тканей. Для пациентов-билингвов, у которых есть как общие для всех языков зоны, так и специфические, необходимо тестировать каждый язык, которым владеет человек. Прямым ответом на этот клинический запрос стала разработка адыгейского субтеста. 

Работа велась по двум направлениям: тест на называние предметов и тест на называние действий. Именно второй модуль стал основой для выпускной квалификационной работы студентки 4 курса факультета иностранных языков АГУ Даны Химишевой. Научный руководитель — доктор филологических наук, профессор, руководитель Лаборатории экспериментальной лингвистики АГУ Сусанна Макерова. Проект поддерживается Центром языка и мозга НИУ ВШЭ под руководством доктора филологических наук, профессора Ольги Драгой и реализуется в рамках программы «Приоритет».

В исследовании приняли участие 40 здоровых носителей адыгейского языка — с учётом всех диалектных групп. Всего было протестировано 55 рисунков действий.

Шесть стимулов показали абсолютную согласованность — все участники дали одинаковый ответ. Это «еплъы» (смотрит), «едэ1у» (слушает), «ешъо» (пьёт), «егъалэ» (рисует или пишет), «мэджэгу» (играет) и «щыс» (сидит). Они образуют ядро будущего теста: максимально предсказуемы и исключают риск диагностических ошибок.

Ещё 20 стимулов продемонстрировали высокую согласованность — от 80 до 98 процентов. Среди них «епэмы» (нюхает), «еджэ» (читает), «къэшъо» (танцует), «мачъэ» (бежит). Вместе с первой группой они составляют 26 стимулов (65% от всего набора) — этого достаточно, чтобы рекомендовать их для следующего этапа клинической валидации.

Восемь картинок признаны невалидными из-за слишком большого разброса ответов. Например, «мэупк1э» (режет) участники назвали шестью разными способами, а «мапхъэ» (сеет) — одиннадцатью, причём девять человек не дали ответа вовсе. Эти стимулы, как и те, что оказались непонятны носителям (хотя успешно используются в русской и английской версиях), будут заменены. Оставшийся 21 стимул требует доработки: для одних нужна новая иллюстрация, для других — пересмотр формулировки.

В ходе исследования было установлено, что прямой перенос русскоязычных и англоязычных стимулов на адыгейский язык невозможен. Одно из ключевых отличий — грамматическая форма. В исходных тестах используется конструкция «здесь поливает», «здесь танцует». Однако для носителей адыгейского она неестественна: в ходе апробации они часто опускали локативные префиксы. Поэтому разработчики остановились на универсальной рамке «мыр ___» («он/она ___») — это позволяет пациенту сосредоточиться на назывании действия, а не на грамматическом конструировании.

Другое расхождение — длина и сложность слов. Агглютинативная структура адыгейского языка удлиняет словоформы на один-два слога. Многие глаголы из оригинальных батарей оказались низкочастотными или требующими описательных конструкций («петь» — «орэд къэп1он», «гладить» — «ут тебдзэн»). Их исключили, чтобы избежать ложных ошибок во время картирования.

Сложности добавила культурная релевантность: часть заимствованных иллюстраций апеллирует к реалиям, чуждым носителям. А серьёзную проблему представляет и диалектная вариативность — например, темиргоевское «хэупкIын» против кабардинских «хеупшъык1ы» или «хегъэжьы». В ходе работы фиксировались все варианты называния, а для итогового теста отбирались наиболее нейтральные формы, понятные носителям разных диалектов. Иначе диалектное слово можно ошибочно принять за речевую дисфункцию.

«Адыгейский язык существенно отличается от русского и английского по грамматическому устройству, — поясняет Дана Химишева. — В одной глагольной форме может содержаться информация, которая в других языках передается несколькими словами. Поэтому каждый стимул мы оценивали по нескольким параметрам: грамматическая корректность, естественность, длина словоформы, узнаваемость изображения и согласованность ответов».

Основной этап сбора данных завершён. Пул из 26 валидных стимулов может быть передан нейрохирургам Республиканской клинической больницы для клинической апробации. Остальные 29 стимулов требуют доработки: замены картинок или пересмотра формулировок. В планах исследователей — продолжить работу над тестом в рамках магистерской диссертации.

«Универсальных тестов для интраоперационного картирования речи не существует. Для каждого языка нужен свой инструмент, и этот проект — важный шаг к персонализированному подходу в нейрохирургии для носителей адыгейского языка», — подвела итог Сусанна Макерова.